Виктор Кравченко
Я ВЫБИРАЛ СВОБОДУ
Перевод с английского Виктора Арцимовича ©
ГЛАВА I. НОЧНОЕ БЕГСТВО
Каждая минута поездки на такси в ту субботнюю ночь от моей съемной комнаты до вокзала «Юнион-Стейшн» казалась мне полной опасностей и судьбоносной. Сами улицы и погруженные в темноту здания словно хмурились и выглядели враждебно. За семь месяцев, прожитых в столице, я проезжал по этому маршруту десятки раз, с лёгким сердцем, едва обращая внимание на окружающее. Но на этот раз всё было иначе — на этот раз я сбегал.
Американская семья, у которой я жил в Вашингтоне, была дружелюбна и великодушна по отношению к незнакомцу, поселившемуся под их крышей. Когда я заболел, они ухаживали за мной с непринужденной и искренней заботой. То, что начиналось как чисто финансовая договоренность, переросло в теплые человеческие отношения, которым языковой барьер придавал дополнительный штрих волнения. Я чувствовал, что, проявляя доброту к одному тоскующему по родине русскому, эти добрые американцы выражают свою благодарность всем русским — храбрым союзникам, которые в то время гнали обратно немецкое нашествие на фронте протяженностью в тысячи километров. Они приписывали мне личную заслугу в каждой советской победе.
Арендная плата была выплачена за неделю вперёд. Тем не менее, в тот вечер я покинул дом, не сказав ничего о прощании. Я лишь сказал, что если моя поездка задержит меня за пределами города дольше, чем до вторника, то у них есть моё разрешение на то, чтобы они сдали комнату другим. Я хотел, чтобы мои хозяева вообще не знали о моём местонахождении и о моём намерении не возвращаться, на случай если поступят какие-либо запросы от Советской закупочной комиссии.
В течение нескольких дней в конторах Комиссии я симулировал головные боли и общее недомогание. Тем утром я между делом высказался нескольким коллегам, что мне лучше «остаться дома для отдыха» и что в понедельник я, возможно, не приду. Я изо всех сил пытался выиграть еще один день отсрочки, прежде чем мое отсутствие обнаружится.
Получив зарплату за март, я настоял на том, чтобы привести в порядок документы о произведённых расходах во время последней поездки в Ланкастер, штат Пенсильвания, и по предыдущей поездке в Чикаго. Оказалось, что мне ещё должны около тридцати долларов. Смысл этого заключался в том, чтобы устранить даже малейший повод для обвинений в финансовых нарушениях для объяснения моего бегства. Кроме того, я убедился, что все мои документы находятся в идеальном порядке, чтобы другие могли продолжить работу с того места, на котором я остановился.
Позже, когда новость о моем побеге попала на первые страницы вашингтонских и нью-йоркских газет, некоторые из мужчин и женщин в Комиссии должно быть вспомнили ту особенную теплоту в моих разговорах с ними в ту субботу, тот необычный нажим в моем рукопожатии, когда я сказал: «До свидания». Они должно быть поняли, что я прощался с ними навсегда и без слов. Никогда больше даже здесь в свободной Америке никто из них не осмелился бы встретиться со мной. За месяцы совместной работы некоторые из этих людей сблизились со мной; не говоря много, мы понимали друг друга. Если бы я смог расстаться с ними открыто, эмоционально, по-русски, то часть груза, давившего на моё душевное состояние несомненно была бы снята.
Была холодная, беззвездная ночь. Казалось, что вокзал кишел опасностями. А что если бы я столкнулся с каким-нибудь коллегой, и он поднял бы тревогу? Конечно же два чемодана и несанкционированная поездка мгновенно вызвали бы у него подозрения. А что если товарищ Серов или генерал Руденко уже раскрыли мои планы? Как будто в ответ на эти опасения я вдруг заметил форму Красной Армии. Меня охватил леденящий страх. Опуская свою шапку ниже на глаза, втягивая голову поглубже в поднятый воротник пальто, я крался вдоль стены, повернувшись спиной к своему соотечественнику.
Поскольку советские чиновники всегда путешествуют в пульмановских спальных вагонах 1-го класса, я занял место в вагоне для простого народа. Это снизило риск встретить кого-нибудь, кто меня знает. В затемнённом, переполненном и погружённом в сон вагоне я остался наедине со своими мыслями.
Я давно знал, что этот решающий час неизбежен. Месяцами я планировал этот побег. Я с нетерпением ждал его как избавления из лабиринта лицемерия, возмущения несправедливостью и душевного смятения, в котором я блуждал столько лет. Это должно было стать моим искуплением за ужасы, за которые я, как представитель правящего класса своей страны, испытывал чувство вины.
Но теперь, когда он реально настал, в нем не было никакого приятного возбуждения, никакого воодушевления от новой свободы. Была лишь мучительная пустота, в которой страхи и самобичевания звучали так громко, что их, наверное, слышали даже сонные солдаты и матросы в задымленном от курения вагоне.
«Я обрезаю свою жизнь у ее корней», — подумал я про себя. Безвозвратно. Возможно, навсегда. Сегодня ночью я превращаюсь в человека без родины, без семьи, без друзей. Никогда больше я не увижу лиц, не пожму руки и не услышу голосов родных и друзей, которые — кость от костей моих и плоть от плоти моей. Это как если бы они умерли, и поэтому что-то дорогое внутри меня тоже умерло. Навсегда отныне в моей жизни останется эта пустота, эта ужасная невозместимая потеря и болезненная омертвелость.
Что касается моей родины, то я стану официальным изгоем и парией. Политический режим, в который я влил некий период жизни в труде и с верой, автоматически вынесет мне смертный приговор. Его тайные агенты будут всегда ходить по пятам за мной. Они будут следить за моими шагами, дежурить под моими окнами и, если их хозяева отдадут приказ, убьют меня. А эти американцы, среди которых я надеюсь бросить якорь своей новой жизни, — как они вообще могут понять, что значит для русского коммуниста порвать с советской диктатурой? Они так блаженно невинные, эти американцы.
В моей родной стране те, кто работал со мной и дружил со мной, не говоря уже о тех, кто меня любил, навсегда останутся запятнанными и под подозрением. Чтобы выжить, им придётся изгнать меня из своей памяти. Чтобы спастись, они должны отречься от меня и отгородиться от меня, так же как в своё время я делал вид, что отрекаюсь и отгораживаюсь от тех, кто навлек на себя месть советского государства.
Было ли у меня моральное право подвергать опасности этих невинных заложников в России, чтобы успокоить собственную совесть и расплатиться со своей долгом перед истиной, как я её понимал? Это была самая острая из всех проблем. Что бы подумал о моем поступке мой набожный дед, Федор Пантелеевич, этот праведный слуга Бога и царя, если бы он был ещё жив? Что скажет мой отец, этот фанатичный русский революционер, если он проживёт два года под жестокой немецкой оккупацией?
По крайней мере, в этой цепочке мыслей было утешение. Дед так и не понял, почему его сын Андрей, мой отец, выступает против царя и вековых традиций. Но поскольку Андрей глубоко верил и был готов сесть в тюрьму за свою странную новую веру, дед всегда заканчивал свои упреки благословением. Что же касается моего отца, то, хотя он любил свою жену и своих детей, у него не было угрызений совести от того, что он подверг нас голоду и слезам ради своего дела. Но дед понял бы и одобрил меня; в этом я не сомневался.
Горьким утешением была также мысль о том, что мой брат Константин, который всегда был мне близок, был мертв — убит, защищая нашу родину от нацистских захватчиков, будучи офицером на Кавказском фронте. Не обрушилось бы властное наказание на одинокую и беспомощную старушку, только что освобожденную из немецкого концлагеря, из-за того что она — моя мать?1 Или на ту женщину, которая в течение трёх лет была моей женой, хотя и не знала ни о моих политических сомнениях, ни о моем побеге?
Эти мысли по-прежнему прокручивались в моей голове, словно мучительный тамтам, который стал тише, но так и не умолк, когда в то воскресное утро в три часа поезд въехал в Нью-Йорк. На платформе я снова увидел того русского офицера, несущего чемодан и совершенно не обращающего на меня внимания. Но я отстал, чтобы увеличить расстояние между нами.
Я зарегистрировался под одним итальянским именем в обшарпанной гостинице в верхней части города — в такой, где за номер нужно платить вперед. Это был номер, словно специально созданный для самоубийства: тесный, затхлый, угнетающий. Я запер дверь. В полумраке, создаваемом единственной электрической лампочкой, я начал писать заявление, отрывкам из которого было суждено появиться в американской прессе через два дня.
Если бы кто-нибудь заметил моё скрытное поведение в эти напряжённые дни, мои бессонные ночи, мой тайный побег из Вашингтона, моё тайное убежище в Нью-Йорке, то он мог бы предположить, что я совершил какое-то ужасное преступление и скрываюсь от полиции. Но я ни грабил, ни убивал. Я просто решил бросить свою работу экономического эмиссара своего правительства!
Ни один американец конечно же не смог бы понять, что для подданного тоталитарного режима не существует «преступления», более ужасающего по своим выводам и последствиям. Это было тягчайшее деяние вероотступничества по отношению к земному богу. Оно не только официально превращало виновного в изгоя, живущего на время взаймы, но он не мог даже обмениваться письмами с близкими на своей родине. На его лбу был клеймо Каина. Для советского гражданина встретиться с ним или проявить к нему доброту означало бы политическое самоубийство, а возможно, и физическое самоубийство. Мой шаг не был тем, на который любой советский россиянин, особенно давний коммунист, занимавший довольно высокое положение в бюрократической иерархии, решился бы легкомысленно, под влиянием внезапного порыва. Это был поступок, зародившийся где-то глубоко, в подсознании; который медленно набирал силу, и его было невозможно блокировать. Причины того, что я сделал, никогда не лежат на поверхности. Их нужно искать глубоко внутри, в основании всего существования человека.
В понедельник, 3 апреля 1944 года, я поговорил с несколькими журналистами. Поздно ночью эта новость появилась на первой странице газеты Нью-Йорк Таймс. Время было важным фактором. Возможно, что оно на самом деле спасло мне жизнь. Если бы мои советские стражи узнали о моем побеге до того, как об этом стало известно общественности, то посольство в Вашингтоне, несомненно, донесло бы на меня в Госдепартамент — возможно, как на немецкого агента — и потребовало бы моего немедленного задержания для депортации в СССР. Но ввиду того, что американский народ был осведомлен о фактах и следил за этой драмой, советское посольство было парализовано, по крайней мере на тот момент.
«Советский функционер здесь оставляет свой пост», — гласил заголовок в Таймс. Само же сообщение начиналось так:
Обвиняя советское правительство в «двуличной» внешней политике относительно его заявленного стремления к сотрудничеству с США и Великобританией и осуждая сталинский режим за неспособность предоставить русскому народу политические и гражданские свободы, Виктор А. Кравченко, сотрудник Советской закупочной комиссии в Вашингтоне, вчера объявил о своём уходе со своего поста и поставил себя «под защиту американского общественного мнения».
Г-н Кравченко, чей паспорт озаглавлен: «Представитель Советского правительства»… является капитаном Красной Армии, и до приезда в Соединенные Штаты в августе прошлого года он был директором группы крупных промышленных предприятий в Москве. До этого он занимал должность начальника отдела материально-технического снабжения при Совете народных комиссаров Российской Социалистической Федеративной Советской Республики — крупнейшей из входящих в состав Советского Союза республик. Он является членом российской Коммунистической партии с 1929 года и занимал много важных экономических постов при советском режиме.
Г-н Кравченко по патриотическим соображениям отказался обсуждать вопросы, касающиеся ведения войны Советской Россией, а также раскрывать какие-либо подробности, связанные с экономическими вопросами, в частности в той мере, в какой они затрагивают функционирование программы Ленд-лиза в рамках деятельности Советской закупочной комиссии и в России.
Затем следовали отрывки из длинного заявления, над которым я трудился всё воскресенье. Оно было написано кровью моего сердца, но через холодные типографские чернила просвечивала лишь малая часть ее цвета. У граждан свободной страны нет в личном опыте ничего для того, чтобы воспринять мои чувства и мое поведение как заслуживающие доверия. В высшей степени трагическое должно быть кажется им просто эксцентричным.
В этом заявлении я пытался объяснить американскому народу, своим товарищам на родине и друзьям из Вашингтонской комиссии, почему я сделал этот страшный шаг. Но чем больше я писал, вычеркивал и переписывал, тем безнадёжнее казалась эта задача. Ни в каком языке не было слов для того, чтобы подытожить всю мою жизнь.
Моё решение порвать с советским режимом — что равносильно личному объявлению войны этому режиму и всем полицейским государствам — не было случайным. Оно неявно присутствовало во всём, чем я был, что я думал и что пережил. В этом смысле это не столько решение, не столько волевой акт, сколько логическая и неизбежная кульминация некоего процесса.
Чтобы объяснить его, мне нужно вернуться к той жажде справедливости, которая пронизывала моё детство на берегах Днепра; к той страсти к свободе, которая пульсировала в сердце мальчика, когда революция и гражданские войны прокатывались по украинским городам и степям; к энтузиазму комсомольца, а затем полноправного члена Компартии; к сомнениям, разочарованиям и отчаянным попыткам, год за годом, подкрепить пошатнувшуюся и рушащуюся веру стойкими иллюзиями.
Чтобы объяснить его, я должен пересказать всю свою жизнь и жизнь России, насколько она затрагивала мою жизнь.
ГЛАВА II. ДЕТСТВО В РОССИИ
1
Для трёх сыновей Андрея Федоровича Кравченко — из которых я был вторым, младше Константина и старше Евгения, — революция 1905 года имела более глубокую реальность, чем просто личный опыт. Она сияла романтическим ореолом, и даже её поражение было возвышенным и лучезарным. В ней, словно в музейной витрине, находились совершенные образцы героизма, ужаса, идеализма и самопожертвования, по которым подобные ценности приходится оценивать в последующей жизни.
Правда, это была довольно пространственно ограниченная революция, сводившаяся не только к городу Екатеринославу, но и к митингам, сражениям и облавам, в которых участвовал мой отец. Великие имена, которым суждено было войти в историю, впервые пронеслись под небом России в 1905 году. Но сама по себе история никогда не могла бы соперничать с нашим внутренним знанием о том, что настоящим лидером и героем восстания был наш пылкий и красивый отец — стройный и сильный, с вьющимися тёмными волосами и сверкающими голубыми глазами.
И на самом деле, в нашей восторженной фантазии было несколько зерен правды. Восстание началось с всеобщей забастовки, а забастовка железнодорожников была началом и осталась сердцем той большей забастовки. Мой отец, работавший в железнодорожных мастерских в Екатеринославе, входил в забастовочный комитет, оставался в гуще этой безнадёжной борьбы и дорого заплатил за свой энтузиазм после поражения.
Екатеринослав в 1890 г. Позднее город был переименован в Днепропетровск. Современное название - Днепр
В юности мы слышали эти подробности так часто, что они казались вплетенными в наши собственные жизни. Не только о том, что происходило, но и о том, почему это произошло. Меня не нужно было учить ненависти к самодержавию и любви к свободе, справедливости, равенству. Я принимал их так же просто и естественно, как мои товарищи по играм принимали почтение к униформе и власти.
Революционные события 1905 года, о которых рассказывали мой отец и его друзья, подкрепленные моим собственным соприкосновением с подобными событиями в позднейшие годы, настолько глубоко запечатлелись в моей памяти, что даже сейчас я могу ощущать грохот копыт казачьих коней, топчущих рабочих и женщин нашего города. Никакие другие звуки детства не запечатлелись в моей памяти так отчётливо, как ужасный свист сабель и нагаек. Вот я стою за баррикадами из опрокинутых телег, нагромождённой мебели, булыжников, железнодорожных шпал: вокруг меня падают со стонами товарищи; затем волны казацкой ярости обрушиваются на нас. Я нахожусь в переплетении улиц и переулков рабочего района, преследуемый всадниками-черкесами и жандармами поздно зимней ночью. Потом всё замирает как смерть. Трупы валяются гротескно, и красные лужи медленно растекаются по снегу, словно кляксы на грубой бумаге на моей школьной парте...
Если бы моего отца поймали в ту октябрьскую ночь, его повесили бы как мятежника вместе с некоторыми другими членами забастовочного комитета. Перед тем как унести ноги он не смог устоять перед соблазном в последний раз взглянуть на свою жену, Константина и бабушку — мать моей матери, которая всегда жила с нами. Посреди ночи он пробрался по переулкам, скрываясь в более глубоких тенях от дома к дому, пока не добрался до дома № 8 по улице Канатной, идущей от Пушкинского проспекта, который был нашим домом.
У него защемило сердце. В доме горели все огни, и он мог слышать звуки деятельности внутри. Казалось несомненным, что полиция проводит обыск. Но он не мог уйти, каким бы рискованным это ни было, не взглянув в последний раз на дом и семью, которых, возможно, больше никогда не увидит. Он подполз к окну, осторожно приподнялся и заглянул внутрь.
Тогда он понял, что ошибся. Бабушка открыла дверь в ответ на его осторожный стук и жестом велела ему вести себя тихо. Он пошёл было в спальню, но она остановила его. «Таня спит», — сказала она. А потом, улыбаясь, добавила: «Да, ещё один мальчик». Она сама зашла в спальню и вскоре вернулась с маленьким свертком, который положила в руки моему отцу.
Это была ночь моего рождения — ночь смертей за баррикадами, винтовочных выстрелов, кровавых сабель и криков боли в лабиринте неприглядных улиц.
Вдруг я начал кричать так громко, что разбудил мать. «Послушай его — это бунтарь!» — тихо сказал отец. С тех пор, лаская меня, он всегда называл меня бунтарем; иногда, когда я уже стал взрослым человеком и был поглощен делами победоносной революции, он, бывало, произносил это прозвище с иронической интонацией, которая задевала меня глубже, чем он сам подозревал.
В те первые часы моей жизни я уютно примостился между ними, пока мой отец нежно прощался со своей женой. Никто не сможет убедить меня одной лишь логикой в том, что я не слышал его ласковых слов, что я не видел, как он осыпает её руки поцелуями, что я не видел глазами отца бледную миловидность лица молодой матери на фоне белоснежной горы подушек.
2
В первые девять лет моей жизни отец оставался для меня загадочным незнакомцем. Периоды его свободы никогда не были достаточно длинными, чтобы сделать его столь же близким и привычным, какими были другие отцы для своих детей на нашей улице. Самыми волнующими были его появления во время побегов. Я с нетерпением ждал их, как будто они были частью круговорота жизни, как раскрашенные пасхальные яйца и рождественские ёлки.
Я сложил о нём представление из случайных намеков и обрывков информации. Из ласковых слов матери и бабушки; из внезапных опасений за его безопасность; из обрывков разговоров шепотом его революционных товарищей. Часто в нашем доме прятались преследуемые люди: студенты в студенческой одежде с аскетичными лицами; оборванные, бородатые мужчины из того таинственного и чудовищного мира под названием Сибирь. Эти мимолетные посетители и их рассказы о побегах из тюрем, подкупленных чиновниках, паролях и маскировках тоже стали частью моего романтического образа отца.
Константин, который был старше меня примерно на полтора года, делился со мной каждой крохотной подробностью. «Мы должны помнить, Витя, — бывало, говорил он важным тоном, — что папа не грабитель и не убийца. Он «политический». «Да, Котя», — соглашался я, ничего не понимая.
Одна рождественская ночь —
моё третье Рождество на свете — навсегда
запечатлелась в моей памяти до мельчайших
подробностей. Страница в альбоме, к
которой я часто возвращаюсь с приятной
грустью. Бабушка будит нас из глубокого
праздничного сна. Я вижу наши новые
игрушки, разбросанные по голому полу
спальни. «Идите, голубки мои, попрощайтесь
со своим бедным отцом», — говорит она,
рыдая.
В длинных ночных рубашках, с
сонными глазами и растерянных нас ведут
в гостиную, причем каждый держится за
одну из рук бабушки. Я хлопаю глазами
на свет и толпу. Один из них — друг семьи,
остальные — незнакомцы в форменной
одежде. Свечи на рождественской ёлке
всё ещё горят, но сейчас мама беззвучно
плачет, собирая чемодан. Бабушка ведёт
нас к лампадке у иконы в углу, где мы
вместе с ней преклоняем колени, пока
она шепчет молитву и прикасается лбом
к полу. Мужчина, которого я знаю как
отца, поднимает меня, крепко прижимает
к себе и много раз целует. Но в эту ночь
он странный — его лицо кажется мне
голым, поскольку нет привычной бороды
и усов. Он берет Котю на руки и целует
его. Затем бабушка выводит нас из комнаты.
У двери — и почему-то этот образ
запечатлелся в моей памяти ярче, чем
что-либо другое в этой картине — огромный
бородатый жандарм со множеством нашивок
на своем мундире бесстыдно рыдает;
крупные слезы катятся на его пышные
усы.
Позже я узнал, что отец, который скрывался, решил навестить свою семью в канун Рождества. Полиция, зная по опыту, что беглецы иногда рискуют арестом, чтобы побыть со своими близкими в важные праздничные дни, нагрянула в наш дом. Пока они обыскивали помещение, они дали мятежнику час, чтобы собрать вещи, прежде чем увести его.
Я часто возвращаюсь и к другой странице из того личного альбома моего детства: Высокий, красивый студент приходит однажды вечером, когда мы сидели за столом, ужиная. Мать наливает ему стакан чая из сверкающего самовара, и по тому, как дрожит ее рука и звенит стакан, я догадываюсь, что слова этого молодого человека важны. «Всё готово к побегу из тюрьмы этой ночью, — говорит он. — Если не возникнет никаких осложнений, Андрей Федорович должен быть дома до полуночи. Но он задержится всего на несколько минут. Мать должна подготовить для него кое-что необходимое в дорогу. В Екатеринославе его ждёт убежище, а также отличные документы, удостоверяющие личность».
Увы, нас отправили спать до того, как мы смогли узнать, чем закончится эта захватывающая история. На следующий день мама и бабушка неоднократно плакали, утешали друг друга и снова плакали. Высокий студент с изможденным и горестным лицом несколько раз приходил с новостями. Заговор с целью массового побега из Екатеринославской тюрьмы с треском провалился. Очевидно, где-то был провокатор. В ходе столкновения погибли несколько охранников и много заключенных. Хотя за долгие недели подготовки удалось пронести внутрь несколько ножей и револьверов, мятежников без труда одолели. Кровавая расправа и избиение политических заключённых в ту ночь увековечились в русской революционной истории.
Оказалось, что отец чуть не умер от наказания поркой. Он с гордостью носил полученные шрамы на протяжении всей своей жизни. Он находился в тюремной больнице, и, если останется в живых, его, вероятно, то его будут судить вместе с несколькими другими зачинщиками. На этот раз ему грозила каторга — тяжелые работы в Сибири — или даже повешение...
Через несколько месяцев студент снова приходит. На этот раз с ним пришла стройная и очень красивая девушка. Мать, сильно взволнованная, торопливо натягивает на нас пальто. «Если будете вести себя тихо и делать то, что вам скажут, то увидите папу», — говорит она. Снаружи перед нашей дверью стоят две повозки. Студент и девушка садятся в одну, а остальные — в другую. Их повозка едет первой, а наша следует за ней на приличном расстоянии по широкому Пушкинскому проспекту. Вскоре мы видим мрачную старую тюрьму в центре города. Перед одной из её башен передняя повозка останавливается на минуту — это и есть сигнал — а затем едет дальше. Когда наша повозка доезжает до того же места, кучер спускается и начинает возиться с упряжью. Глаза мамы горят от волнения. «Вот, вот, это твой отец», — шепчет она, указывая на окно в башне. Я изо всех сил пытаюсь разглядеть, но могу различить лишь смутную фигуру за одним из зарешеченных окон, махающую носовым платком. Голова мужчины бритая и блестит, когда он кивает нам. Слезы текут по щекам мамы, а Котя кричит: «Папа! Папа!» Затем кучер забирается обратно в карету и хлещет свою лошадь, побуждая ее перейти на рысь. Мама оглядывается и машет рукой, пока башня не исчезает из виду.
Студент и девушка ждут нас в оговорённом месте в парке. Он целует маме руку, обнимает нас своими крепкими руками и набивает нам карманы конфетами. И эта красивая девушка тоже очень ласкова с нами. В целом это незабываемый день — грустный, важный и напряжённый. Часто, когда я одинок, и мне становится страшно, я думаю об этом дне и почему-то чувствую себя ободренным.
«Это было чудо, что отца не повесили и не отправили в Сибирь», — часто говорила бабушка, бросая взгляд на лампадку перед иконой и крестясь. В этой башне содержались заключённые, ожидавшие смертного приговора, и им не разрешались свидания. Но каким-то образом его наказание было смягчено до обычного тюремного срока.
Я был слишком мал, чтобы интересоваться тем, как семье Кравченко удавалось жить, когда их кормилец сидел за решеткой. К тому времени уже родился Евгений. Немного помогали отцовские товарищи по делу. Несколько человек из железнодорожных мастерских приносили подарки. Иногда из Александровска, где жили мои дедушка и бабушка со стороны отца, присылали кур, уток, фрукты и овощи. Я не видел ничего странного в том, что мама всегда шила одежду для других людей, даже когда наша собственная одежда нуждалась в починке.
Однажды ночью — мне тогда было почти шесть лет — я не мог уснуть. Я виновато подошел на цыпочках к двери, осторожно приоткрыл её и выглянул наружу. Я увидел маму, склонившую голову над своим шитьем, в круге света от керосиновой лампы. Когда я сегодня, спустя столько лет, думаю о ней, мне иногда представляется мама такой, какой я видел ее той ночью: освещенной, с грустным лицом и блестящими волосами. «Почему ты не ложишься спать, мамочка?» — спросил я. «Я не устала», — улыбнулась она. «Но почему ты не спишь? Ничего; иди сюда, сынок. Я хочу с тобой поговорить». Она откусила нитку, отложила рукоделие в сторону и посадила меня к себе на колени. «Ты хороший и умный мальчик, — сказала она. — Я уверена, что ты поймёшь… если не сейчас, то позже, когда вырастешь. Нелегко прокормить столько ртов, как бы допоздна я ни работала. Да и посылки нужно отправлять твоему отцу. «Будет немного легче, Витя, когда ты поедешь жить к дедушке Федору Пантелеевичу в Александровск. Он и твоя вторая бабушка и тётя Шура очень тебя любят. Ты пойдешь в школу, и мы будем часто навещать тебя. Завтра за тобой приедет тётя Шура. А теперь иди спать». Она резко сняла меня с колен, но я знал, что она плачет.
3
Город Александровск, ныне - Запорожье
Александровск — переименованный после революции в Запорожье — был чистым, мирным провинциальным городом. Его жизнь текла безмятежно и, как казалось, вечно между широким и спокойным Днепром и густо покрытыми лесом окрестностями. Хотя здесь и были несколько кирпичных и черепичных заводов, несколько разбросанных металлургических заводов и некоторые другие зачатки промышленности, жизнь города по-прежнему была тесно связана с украинской землей. У большинства домов были огороды, и у многих были фруктовые сады. Почти каждый двор, как и тот, который теперь стал центром моей новой жизни, кишел курами, утками, гусями и свиньями.
Для шестилетнего, полного жизни мальчика, приехавшего из большого города Екатеринослава, это место было бесконечно впечатляющим. В семенных магазинах веяли запахи пряностей, и любой из них, бывало, возбуждал ностальгию на весь остаток моей жизни. Я наблюдал, как летят искры в кузнечных мастерских, или следил за трудом мужчин и женщин вокруг дымящихся печей для обжига кирпича.
В базарные дни главная улица заполнялась крестьянскими телегами: мужчины были в телогрейках или овчинных тулупах, а женщины — в пышных юбках, похожих на наш домашний чехол для чайника в виде куклы. Босоногие крестьянские дети робко смотрели на нас, городских мальчишек. На окраине Александровска располагались большие овощные фермерские хозяйства болгар, а еще в рощах цыгане расставляли свои пестрые фургоны, разбивали палатки и жгли костры долгими ночами.
Хотя на одном полюсе были несколько семей нищих, а на другом — несколько зажиточных семей, таких как Щекатихины в их особняке с красной черепицей, в Александровске люди не были ни очень богатыми, ни очень бедными (выделение моё — ВА). В городе было два кинотеатра; пожилые крестьяне, впервые увидев двигающиеся фигуры на экране, перекрещивались в качестве меры предосторожности против такой дьявольщины. За пять лет, которые я там прожил, несколько раз приезжала театральная труппа из Киева или Одессы на неделю для гастролей. Но акробаты, жонглеры и похожие на иностранцев мужчины с дрессированными медведями зачастую привлекали толпы зрителей в парк.
Семья Кравченко — дедушка Федор Пантелеевич, бабушка Наталья Максимовна и Шура, их дочь, рождённая уже в преклонном возрасте, — жили просто, но в достатке на скромную пенсию, которую дополняла арендная плата за два из трёх их домиков. Ещё они зарабатывали несколько рублей в месяц на водоснабжении. За право получать воду на нашем заднем дворе соседи время от времени бросали небольшую монету в щель железного ящика. Ключ от ящика хранил дедушка, но тетя Шура, благодаря многолетней практике, была мастером по извлечению копеек на непредвиденные расходы, выходящие за рамки спартанских представлений ее отца. Ее маленький племянник из Екатеринослава вскоре разделил ее секрет и чувствовал себя виноватым из-за нее, но не настолько, чтобы отказаться от доли добычи. Помощь ей в еженедельном мытье полов с помощью щётки оценивалась в три копейки — достаточно для похода в кино и леденца на палочке — а то, что я не мешал, когда к ней приходил ухажер, пополняло мой еженедельный доход.
Наш огород и небольшой фруктовый сад обеспечивали нас свежими и сушеными овощами, фруктами и дынями на весь год, не говоря уже о потрясающем ассортименте варенья, которым бабушка по праву гордилась. Сезон варки варенья неизгладим из моей памяти — медные кастрюли, переполненные сочными фруктами, аромат варки на медленном огне сахарного раствора, чудесные вечера, когда мы очищали вишни от косточек, пока руки не окрашивались в насыщенный красный цвет.
Федору Пантелеевичу было около восьмидесяти, когда я приехал, чтобы жить у него. Это был мужчина среднего роста, крепкий, широкоплечий и самодовольный, с безупречной белой бородой и солидным брюшком. Он сражался в Русско-турецкой войне 1878 года под командованием генерала Скобелева и после многих лет службы вышел на пенсию в звании унтер-офицера. Наталья Максимовна, которая была примерно на двенадцать лет моложе мужа, была скромной, добродушной пожилой дамой с огоньком в своих ясных глазах и таким чувством юмора, которое ставило дедушку в тупик. Она относилась ко всем нам, включая своего мужа, как если бы мы были детьми, которым нужно угождать, и которых нужно умиротворять.
В долгие зимние вечера, когда в огромной побеленной печи потрескивали поленья, а пламя через открытую дверцу рисовало на полу причудливые узоры, Федор Пантелеевич любил рассказывать истории о турках и курдах, о сражениях и внезапных атаках. Особенно если в доме были старые закадычные друзья, он мог поведать о смелых подвигах, которые соизволил отметить сам Государь в далеком Санкт-Петербурге. С каждым новым рассказом эти подвиги становились всё более замечательными.
«Как замечательно, — пренебрежительно говорила бабушка, — скакать на лошадях, закручивать усы и застрелить много турок. Как будто для этого требовались бы мозги!»
По воскресеньям и в праздники Федор Пантелеевич обычно надевал парадную форму — великолепный синий костюм с блестящими медными пуговицами и белыми лампасами по бокам просторных кавалерийских бриджей, заправленных в высокие сапоги. Он натирал эти сапоги до зеркального блеска, развешивал медали и кресты на груди и расправлял над ними бороду словно знамя. Так нарядившись, он брал мою ручонку в свою большую мозолистую ладонь и отправлялся в церковь. Во всем Александровске не было мальчика более гордого, чем я, и мне казалось вполне естественным, что горожанам попроще надлежит почтительно снимать шляпы и спрашивать о здоровье бабушки.
Дед не менее гордился своим внуком, хотя его спартанский кодекс запрещал всякую сентиментальность. «Сын Андрея», — говорил он с напускным равнодушием. Ни для кого не было секретом, что первенец деда, Андрей, был арестантом, завсегдатаем тюрьмы, но соседи никогда не упоминали об этом в его присутствии. Для него это было просто одно из тех несчастий, которыми Господь может наказать любого из своих благочестивых слуг. Федор Пантелеевич любил Андрея и даже восхищался им, но просто не мог совместить здравый ум и «хорошую кровь» моего отца с его хулой в адрес царя. Он расплывчато обвинял за это книжную ученость и печальный упадок воинского духа в России
«Всю свою жизнь я был хорошим солдатом, — любил он провозглашать, — и именно таким я закончу свои дни. Я работаю, почитаю Бога, и у меня нет жалоб. Но чего же хочет Андрей? Черт его знает!» Бабушка и Шура, зная, что такие разговоры ранят меня, обыкновенно пытались заставить его замолчать. «Андрей — образованный человек, он понимает мир, а не только турок и курдов», — бывало, заявляли они. «Может быть, может быть», — мрачно соглашался Федор Пантелеевич, добавляя ради меня: «Андрей сидит в тюрьме, это правда, но не за кражу или убийство. Только за политику. В этом большая разница».
Когда я получал письма от матери, которые тетя Шура читала мне вслух, пока я не научился читать сам, в них всегда было немного новостей об отце. В такие моменты Федор Пантелеевич иногда терял самообладание и произносил горькие слова о своем своевольном сыне. Однажды я так рассвирепел, что закричал и в слепой ярости укусил деда за руку. Вместо того чтобы отхлестать меня, как я ожидал, он попытался успокоить меня, нежно обнял и сказал, что рад, что я заступаюсь за отца. «В твоих венах течет моя кровь, — сказал он. — Мы, Кравченко, верноподданные люди».
Время от времени я проводил выходные у друга моего отца — слесаря, которого я называл дядей Митей. Это было почти как дома с отцом, только с дополнительным оживлением от присутствия в доме трёх милых и озорных девочек. Все трем потом было суждено превратиться в привлекательных женщин, которые в последующей жизни стали для меня такими же близкими как кровные родственники.
Дядя Митя, как и отец, говорил о свободе, справедливости и зарождении лучшего мира, и часто медленно читал нам из зачитанных до дыр книг Герцена, Горького и Толстого. В его голосе слышалась набожность, как у дедушки, читающего Священное Писание. Но больше всего мне нравились те утра, когда дядя Митя будил меня ещё до рассвета, чтобы пойти на охоту. После утомительного дня в лесу я возвращался с его ружьём через плечо и мешком, полным зайцев и пернатой дичи, гордясь этим так, как если бы я сам их подстрелил.
Дедушка предпочитал рыбалку. Днепр был для него вторым домом. Когда наша лодка плыла по гладкой поверхности реки, и мы ждали поклевки, он обычно повторял мне мои любимые истории, в которых турки гибли тысячами, а русские, особенно украинцы и казаки, всегда возвращались с добычей и славой. Без сдерживающего юмора его жены, который умерял его воображение, его рассказы были увлекательнее.
Когда солнце поднималось выше, мы, бывало, привязывали лодку к кустам на берегу, снимали одежду и плавали, брызгаясь и взбивая воду в приливе безудержной радости, едва помня, что нас разделяет три четверти века. Уставшие, но полные жизненной энергии и жутко голодные, мы возвращались домой, таща дневной улов, а бабушка Наталья Максимовна жарила рыбу во дворе. Ее обычно хватало не только на нас самих, но и на любимых друзей, а на следующий день — на один из тех рыбных супов, которые умела варить только бабушка.
Мы, Кравченко, в Александровске жили в полувоенном режиме, смягчаемом бабушкиной гражданской мягкостью. Для ее мужа работа была не просто необходимостью, а долгом, как хождение на богослужение, поддержание пламени свечи перед иконами и раздача хлеба нищим. Мы ложились спать рано и вставали с восходом солнца для работы в огороде, в саду и с животными. Даже в школьные дни от меня ожидали, что я, в порядке дисциплины, выполню свою долю работы еще до завтрака; уроки, как бы усердно я ни трудился над ними, по кодексу деда не считались настоящей работой. Он научил меня мыться и купаться под открытым небом в любую погоду, в ледяной воде, «как мужчину и солдата». Он научил меня терпеть боль, не хныкая, и с ранних лет приучил меня как к жаре, так и к холоду.
Единственный раз, когда дедушка наказал меня, случился тогда, когда в семь или восемь лет я самостоятельно пошел к парикмахеру, чтобы подстричь свои кудри. Копейки Шуры сделали возможным это преждевременное проявление возмужалости. Когда я вернулся домой с запахом сильно пахнущей помады для волос, дедушка бросил на меня один взгляд и взорвался. Наказание соответствовало проступку. Он принес большие ножницы для стрижки ягнят и на глазах у соседей и друзей по играм приступил к исправлению работы парикмахера, после чего нанёс мыло и воду на волосистый ландшафт моей головы, чтобы смыть этот бабский запах.
В государственной школе у меня завязались дружеские отношения, многие из которых, что удивительно, сохранились до зрелого возраста. Учебный день был длинным, и всегда были домашние задания, которые нужно было выполнить. Телесные наказания за расхлябанность и невнимательность были делом обычным и считались существенной частью воспитания мальчика.
К счастью, мне было легко учиться. И лишь уроки закона Божьего, которые вел старый священник Максим, бормоча сквозь свою бороду, были мне в тягость. От нас ожидалось повторение заученных наизусть длинных бессмысленных молитв на старославянском языке, и если мы не справлялись — а это случалось почти со всеми — нас ждал ритуал наказания. И как раз тогда любимый ученик отца Максима, помеченный оспой Кузя, готовил розгу; виновники становились на колени в ряд, и Кузя методично наносил удары розгой по выстроенным в ряд задницам, в то время как священник считал. Без сомнения, это шло на пользу нашим душам, даже если и не улучшало наш старославянский язык. После уроков, конечно, мы регулярно подкарауливали Кузю и отплачивали ему с лихвой — это тоже было частью ритуала.
Еще одной мишенью наших мальчишеских жестокостей был юный Щекатихин, сын и наследник богатейшего человека в городе. В отличие от остальных из нас, которые проходили пешком большие расстояния до школы, Николай приезжал в красивой карете в сопровождении слуг и носил бархатные куртки, накрахмаленные воротники и туфли с блестящими пуговицами. Более того, он любил побрякивать монетами в своем кармане. Ясно, что такие преступления не могли остаться безнаказанными. Иногда ему удавалось откупиться от нас монетами и конфетами, но часто, должен признаться, мы брали взятку, а потом ещё и избивали его вдобавок.
Несмотря на строгий школьный режим, мы прогуливали уроки и устраивали детские шалости. Был случай — я помню его даже яснее, чем настоящие трагедии более поздних лет, — когда один одноклассник и я решили устроить набег на овощную ферму на окраине города. Мы набили карманы молодыми огурцами и как раз пробовали сочные молодые дыни, когда на нас набросился хозяин — большой болгарин. Он не бил нас — вместо этого он прочитал нам лекцию о вреде воровства и приказал снять наши штаны. Затем он дал каждому из нас по горсти огурцов и отправил нас восвояси без штанов.
Мы ждали несколько часов наступления ночи. В темноте, обходными тропами во избежание встречи с кем-либо, мы с позором вернулись домой. Чувство стыда не покидало нас ещё долго, а смех, который этот случай вызвал в городе, ранил нас гораздо сильнее, чем любая розга или кожаный ремень.
Я и сейчас содрогаюсь, когда я вспоминаю, какой тяжкой делали мы жизнь более помпезных учителей. Но истощенный на вид, очкастый Аверичев, который был нашим учителем русского языка, был освобожден от наших мелочных преследований. Он был почти прототипом русской интеллигенции — пылкий, поэтичный, многословный и немного беспомощный. У него были глубокие и фанатичные глаза, и он делал уроки русской литературы увлекательными даже для нас — младших школьников. Спустя годы, во время деловой поездки в Запорожье, я узнал, что этот Аверичев был убит во время революции.
Мальчикам из уважаемых семей запрещалось общаться с цыганами, но я часто ходил к ним, несмотря на этот запрет. Подружившись с цыганским мальчишкой по имени Сайдеман, я стал почти членом их общины. Однажды, когда мы катались на коньках по замерзшему Днепру, лед внезапно проломился подо мной. Сайдеман бросился в ледяную воду и вытащил меня. Это укрепило нашу дружбу.
Много раз мне удавалось под тем или иным предлогом уйти из дома и помчаться в цыганский табор. Я, бывало, сидел у их костров, слушал их народные песни и с восхищением наблюдал за странными обычаями этих дружелюбных и всегда веселых людей. За копейку-другую цыганки там предсказывали мою судьбу. Каждый раз они уверяли меня, что я вырасту богатым, красивым и знаменитым; что моя жизнь будет раем, усыпанным драгоценными камнями, по которому текут реки меда, и что я буду делить ее с прекрасной барышней — то блондинкой, то брюнеткой.
В цыганском таборе должна была состояться важная свадьба, и к ней уже несколько недель велись большие приготовления. Сайдеман настоял, чтобы я присутствовал на ней, а это было именно то, чего я хотел больше всего на свете. Но как я выберусь из дома именно в эту ночь? В отчаянии я доверился дедушке. Сначала он рассердился, но когда я рассказал ему, как Сайдеман спас мне жизнь, рыцарская галантность взяла верх над расовым превосходством. И вот я не только смогу пойти, но и он сам проводит меня.
Дедушка надел по этому случаю свою форму, расчесал свою бороду шире, чем когда-либо, и принес с собой несколько небольших подарков, в результате чего он стал почетным гостем на этой церемонии. Мой авторитет среди цыган взлетел до небес. Молодые и старые извлекли на свадьбу свои самые красочные наряды и самые звенящие украшения; скрипки и гитары играли веселую и душевную музыку до глубокой ночи. В целом это был опыт, который зажег фейерверк в уме и сердце мальчика и заставил его навсегда сожалеть о тех, кому не пришлось прочувствовать цыганскую жизнь.
4
Мне было почти девять лет, когда началась Первая мировая война. Жизнь внезапно наполнилась волнениями и эмоциями. Солдаты, речи, слёзы, слава. Мне казалось, будто само существование превратилось в один непрерывный праздник. Наши учителя забыли об уроках и вместо них ораторствовали о патриотизме; все из них, кроме Аверичева. Отец Максим возглавлял наши страстные молитвы о победе. Женщины плакали и заламывали руки, провожая уходящих на войну сыновей и мужей.
Бабушка тоже плакала от сочувствия. А дедушка казался каким-то новым человеком, прямее, более похожим на военного при отдаче приказов своей семье. Теперь он носил свою сине-белую форму почти каждый день, и неделя без военной демонстрации казалась ему потраченной впустую. «Ах! Если бы только генерал Скобелев был жив, он бы преподал немцам урок. Ну конечно же, ведь даже турки не могли ему противостоять!»
Однажды в августе 1914 года, когда мы с дедушкой вернулись с рыбалки, в дверь постучали. Бабушка пошла открывать, и мы услышали, как она взволнованно вскричала, и чувствовалось, что она плачет: «Андрюша! Посмотрите, кто пришел, дети, сам Андрюша!»
Это действительно был мой отец. Он был аккуратно одет, и когда снял свою чёрную шляпу, я увидел, что его волосы были зачесаны прямо назад по новой моде. Борода у него была подстрижена скорее как у доктора, чем как у рабочего, и была немного светлее волос. Мне он показался ниже ростом, менее сияющим, чем в моих воспоминаниях, но и доступнее, более похожим на отца, и мне это понравилось. Поцеловав родителей и сестру, он подошел ко мне. Сначала он держал меня на расстоянии вытянутой руки и строго оценивал меня. Видимо, я прошел испытание, ибо он поднял меня, крепко обнял и призвал всех обратить внимание на то, каким сильным и красивым растет его сын. Остальные смотрели на это с явным удовольствием, словно я был их собственным творением.
Царь объявил амнистию для некоторых категорий политических заключённых, которая, к счастью, освободила моего отца, и вот он приехал, чтобы увидеться со своими родителями и сыном. Федор Пантелеевич был польщен и взволнован этим визитом. Его радость была искренней. Но к тому моменту, как мы сели ужинать, его давние обиды на сына, доставлявшего ему неприятности, вновь вышли на первый план.
Дедушка выпил стакан холодной воды, перекрестился и приступил к еде. Это послужило сигналом для всех нас, чтобы погрузить наши ложки в тарелки с ухой. Некоторое время дедушка сдерживался и прислушался к обмену семейными новостями. Но в конце концов он высказал своё мнение:
«Ну, скажи мне, Андрей, зачем нужен весь этот вздор? Почему ты сидишь по тюрьмам как уголовник? Чего ты хочешь? Разве у тебя нет чувства долга перед женой и детьми?»
Отец терпеливо слушал. Его лицо омрачилось, но глаза загорелись. Его слова глубоко врезались в мою память, а ещё больше — та искренность, которая таилась за ними.
«Я скажу тебе, чего я хочу, папа, — сказал он. — Надеюсь, ты поймешь, потому что мне дорого твое благосклонное мнение. Я хочу, чтобы люди были свободными и счастливыми. Я хочу, чтобы все люди жили как люди. Я хочу положить конец политическому деспотизму и экономическому рабству. Поверь мне, мне грустно, что мои близкие вынуждены страдать. Но, благодаря жертвам одного поколения, многие будущие поколения станут счастливее и цивилизованнее».
«Ты должен меня понять, папа, ведь ты — верующий человек и зажигаешь свечи своим любимым святым и мученикам. Разве они позволяли своим женам и детям влиять на них, когда отдавали предпочтение добру перед злом, добродетели перед пороком? Наша любимая Россия — это мрачная страна, где людей эксплуатируют и где столь многие невежественны. Но она может быть и будет светлой страной, в которой не будет ни господ, ни рабов».
Хотя он разговаривал с отцом, я чувствовал, что его слова обращены ко мне. Они вызывали во мне трепет как голос священника во время праздничного богослужения.
«Что касается моих детей, — заключил отец, глядя теперь мне в глаза, — ради той крови, которую мы пролили, я хочу, чтобы не только они, но и все дети были счастливы».
Дед долго размышлял. «В твоих словах нет ничего плохого, — ответил он, — но многое в них оставляет меня в недоумении. Я всегда служил царю, как мой отец до меня, а до него — его отец. Но ты другой, Андрей. Ты смотришь на вещи под другим углом, с нижней стороны, так сказать. Да простит тебя Бог, сынок, если ты ошибаешься. Но раз ты искренне веришь в свое дело, ты должен действовать в соответствии со своими убеждениями, а я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь твоим детям, пока я жив».
В ту ночь, прежде чем я заснул, слова отца ещё долго крутились у меня в голове.
На следующее утро мы пошли на патриотическую демонстрацию. Люди шли колонной, играли оркестры, священники в развевающихся одеяниях благословляли толпу, а уличные торговцы продавали мороженое, сладкую ароматизированную воду и пирожки с мясом. Но вскоре отец отвел меня к скамейке в парке, где мы ели мороженое и беседовали.
«Итак, сынок, мы встречаемся снова», — сказал он. «Помнишь, как ты приезжал с мамой и Константином в тюрьму, а я махал тебе рукой из башни смертников?»
Он рассказал мне о жизни в тюрьме, которая, по его описанию, выглядела каким-то образом великолепной, а страдания нивелировались товариществом и преданностью великому делу.
«Я хочу, чтобы ты помнил об этом всю свою жизнь. Никогда не забывай, кто ты. Всегда оставайся верным борьбе за свободу. Без свободы нет жизни. Что бы ни случилось со мной, ты должен продолжать учиться, работать, бороться всеми средствами за идеал. Мы либо свиньи, либо люди, и если мы люди, то не можем согласиться быть рабами. Если мои товарищи и я падем, то наши дети продолжат наше дело».
В ту ночь он уехал в Екатеринослав, купив мне подарки и пообещав, что на Рождество мне разрешат поехать домой.
В последующие месяцы время, как казалось, тянулось бесконечно — я так хотел снова увидеть своих родителей и братьев. Мать писала веселые письма. Теперь, когда папа снова работал, она, как она писала, больше не брала на дом швейную работу, и все было так славно, что я едва ли узнаю наш дом.
С приближением праздников волнение в преддверии предстоящего визита нарастало. Бабушка усиленно трудилась над приготовлением варенья и пирогов. Большую свинью, откормленную специально для этого случая, забили, и в течение нескольких недель все были заняты варкой свинины, копчением окорочков, провертыванием мяса и овощей на мясорубке и изготовлением из полученного фарша толстых колбас. Наконец наступил этот великий день, и сани, загруженные укутанными Кравченко, деревянными чемоданами и разнообразными узелками, отправились на вокзал. Тетя Шура и я сели в поезд; остальные, со слезами на глазах, махали нам с перрона, как если бы мы уезжали в Америку.
В Екатеринославе моя вся семья ждала. Поцелуи, слёзы, восклицания. К тому времени, как мы дошли до дома, лед отчуждения между мной и братьями растаял, так что мы все стали говорить одновременно и обо всём подряд. Мама не спускала с меня глаз. «Как ты хорошо выглядишь, Витя! Настоящий маленький мужчина! Такой здоровый и цветущий!» — продолжала она повторять.
Рождественский ужин в тот вечер тоже стал одной из страниц в моём личном альбоме детских воспоминаний. Рождественская елка доставала до потолка и сверкала как зелёная и золотистая церковная колокольня. Стол был заставлен едой и напитками. Дети присоединились к тостам, потягивая сладкое вино из разноцветных рюмочек.
Моя бабушка по материнской линии, как старшая, произнесла первый тост.
«Слава Богу, что мы все живы, здоровы и вместе», — сказала она. «Желаю вам всем, мои дорогие дети, того, чего бы вы больше всего пожелали для себя!»
Затем поднялся отец, красивый и серьёзный как всегда, поднял свой бокал и сказал: «Предлагаю выпить за всех тех, кто сегодня ночью сидит в тюремных застенках. Да сбудется их и моя вера в лучшую жизнь!»
Бабушка прошептала: «Андрей, не при детях!», но сама выпила вместе со всеми.
Несколько часов, встав вокруг рождественской ёлки, мы пели русские и украинские народные песни, а также революционные песни, такие как «Вы жертвою пали» и «Марсельеза». Граммофон с огромным рупором был одним из свидетельств нового благосостояния семьи, и дети танцевали под пискливые мелодии. После эйфории, вызванной вином и возбуждением, Евгений задремал в то время, как папа читал стихотворение о самопожертвовании и славе, и даже я, смеясь над его семилетней немощью с высоты своих девяти лет, тоже заснул.
Я вернулся в Александровск и прожил там ещё восемнадцать месяцев, до конца учебного года в 1916 году, в котором завершился мой курс начальной школы.
День окончания обучения стал для меня поистине незабываемым событием, хотя сама церемония и речи были формальными и скучными. Этот замечательный день начался с моей первой разрешенной стрижки. Моя кудрявая копна тёмных волос пробудила в парикмахере дух художника. Я вышел оттуда с причёской — причем ее элегантность акцентировала щегольская прядь волос над моим левым глазом, — которая подчеркивала мою новую взрослость. Затем дедушка торжественно вручил мне гимназическую форму с длинными брюками. Долгожданная мечта сбылась! Было приятно быть почти одиннадцатилетним и находиться в центре внимания. Федор Пантелеевич в своей форме, со всеми блестящими медалями, привлекал на выпускной церемонии в тот день больше взглядов, чем сам папа Щекатихина. Бабушка была одета в свое единственное черное шелковое платье и передвигалась в ауре лаванды и камфоры. Тетя Шура, конечно же, была там, как и дядя Митя.
В тот вечер дома меня ждал ещё один сюрприз. Младший брат отца, мой дядя Петя, неожиданно приехал с фронта в отпуск. Он был полной противоположностью моему отцу — беззаботный, жизнелюбивый, шутливый и озорной. Между Петром и его отцом не было той напряжённости, которая омрачала отношения между Федором Пантелеевичем и его сыном Андреем. Я смутно чувствовал с лёгкой ноткой ревности, что Петр здесь был любимчиком.
Узнав о том, какие прекрасные оценки я получил на своих выпускных экзаменах, дядя Петя, смеясь, но при этом отчасти всерьёз, умолял меня брать пример с него, а не с моего донкихотствующего отца.
«Черт возьми, пусть другие спасают мир, Витя, — рявкнул он. — И так хватает хлопот, чтобы спасти самого себя. Живешь ты только один раз и мог бы тоже наслаждаться жизнью, я так считаю».
Накануне отъезда домой мне разрешили сходить в цыганский табор, чтобы попрощаться со своими многочисленными друзьями. Я взял с собой несколько подарков: пачку табака для отца Сайдемана, трубку для самого Сайдемана и яркие ленты для его сестёр. Это тоже было похоже на расставание с моей собственной семьёй.
На следующее утро я вернулся в родной город и через несколько месяцев поступил в гимназию. Наша семья впервые собралась вместе. Евгений учился в начальной школе, а Константин — на втором курсе гимназии. В условиях, когда отец зарабатывал от восьмидесяти до ста двадцати рублей в месяц — а это был весьма приличный доход для рабочего, — а его два сына уверенно шли по пути получения образования, жизнь казалась, наконец-то нормальной и упорядоченной (выделение моё — ВА. Получается, что 2 из 3 сыновей рабочего уже учатся в царской гимназии. Третий сын — пока в начальной школе. Но скорее всего после ее окончания тоже станет гимназистом. Да и заработок отца, рабочего, весьма приличный).
Екатеринославская классическая мужская гимназия
Мама была счастливее и красивее, чем я когда-либо видел её раньше. Но отец, по натуре склонный к угрюмости, под внешним спокойствием скрывал беспокойство. Он лучше всех нас осознавал, что над Россией сгущаются грозовые тучи.
ГЛАВА III. СЛАВА И ГОЛОД
Зима 1916 года зловеще приближала крах царизма. Как липкий туман, ощущение надвигающейся катастрофы просачивалось через повседневность нашего существования.
Война шла крайне неудачно, и недовольство становилось всё более открытым и настойчивым. Ни для кого не было секретом, что солдаты массово дезертируют с фронтов, что дисциплина падает. Даже в Екатеринославе повсюду ходили мрачные слухи — о зловещем монахе по имени Распутин, о коррупции в высших эшелонах власти, о продовольственных бунтах, о сторонниках Германии в окружении царицы. Наши учителя едва ли делали какие-либо усилия по пресечению революционных разговоров старшеклассников, а друзья отца тихими, сдавленными голосами говорили о приведении в движение «масс» .
После долгого рабочего дня на заводе у отца редко оставалось время помыться, покушать и отдохнуть. Были собрания, дискуссии, доклады эмиссаров из Петрограда или Киева. Чаще, чем когда-либо, наш дом теперь служил перевалочным пунктом для беглецов из Сибири и ссылочных регионов Крайнего Севера. Снова и снова нас, детей, не пускали в гостиную, где за закрытыми дверями часами спорили угрюмые заводские рабочие и местные интеллигенты.
Однажды днём мои родители, уйдя на встречу со своим другом Парамоновым, только что сбежавшим из тюрьмы, вернулись сильно расстроенные. Мать плакала, а отец стиснул зубы. Будучи одним из матросов крейсера «Потемкин», восстание на котором стало толчком к восстаниям 1905 года, этот Парамонов был в наших глазах героической фигурой. Он был крестным отцом моего младшего брата. В последующие дни я сложил воедино эту историю, которая осталась в моей памяти как символ самопожертвования.
Скамейка на уединенной дорожке в городском парке была согласована в качестве места встречи, и несколько его товарищей встретились там с моряком. Они пробыли вместе всего несколько минут, когда мимо прошли несколько незнакомцев, стараясь выглядеть непринужденно. Заподозрив, что это были полицейские в штатском, Парамонов поспешно попрощался и бросился в кусты, надеясь перелезть через забор и скрыться. Вскоре его друзья услышали пистолетные выстрелы. Беглец был убит.
Несмотря на то, что у отца было мало свободного времени, ему удавалось проводить со своими тремя сыновьями многие вечера и иногда воскресенья. Вместе мы читали книги Герцена, Толстого и других авторов; отец, бывало, выбирал какой-нибудь отрывок в качестве повода, чтобы подробнее изложить свои взгляды на освобождение России и свободу человека. Его горячий и, пожалуй, нереальный идеализм глубоко будоражил меня. В нем было что-то от религиозного чувства.
В то же время у меня завязалась крепкая дружба со школьным товарищем по имени Спиридонов, сыном учителя гимназии, и я проводил много времени в его доме. Здесь я впервые познакомился с интеллигентной семьёй, где литература, музыка и театр выглядели живыми и гораздо более важными, чем хлеб и работа. Старший Спиридонов направил наше увлечение чтением в более широкие русла, не ограничиваясь только русскими классиками, но и знакомя нас с произведениями Шекспира, Гете, Анатоля Франса, Кнута Гамсуна, Гюго, Флобера, Золя, Диккенса.
Оглядываясь назад, я удивляюсь тому, насколько обширным и разнообразным было моё чтение в ту «весну» духовных открытий. Каким-то образом красота и пафос книг, наряду с возвышенными надеждами моего отца, стали частью той революции, которая захлестнула одиннадцатилетнего мальчика. Казалось, что как будто за несколько недель разрыв между литературой и реальностью, между словами и делами, был преодолен.
Грозовые тучи разверзлись в последнюю неделю февраля 1917 года (в начале марта по западному календарю). Даже те, кто был абсолютно уверен в приближении революции, были удивлены и озадачены. Революция, которая до этого была глубоко личностным и полузапретным словом, внезапно оказалась у всех на виду, удивительной и пугающей реальностью. То, что казалось простым решением всех проблем, обернулось миллионом новых проблем, некоторые из которых были до смешного мелочными, например, поиск еды и одежды.
«Швы» привычной жизни разошлись. Школы, фабрики, государственные учреждения утратили прежнее значение. Жители нашего города сталпливались на заснеженных улицах. Это было похоже на то, как если бы дома, конторы и мастерские вывернули наизнанку, вываливая всех их обитателей на площади и в парки. Демонстрации, знамена, рукоплескания, вспышки гнева, спорадические перестрелки — и над всем этим, окутывая все это и почти заглушая всё остальное, были разговоры, разговоры, разговоры. Слова, сдерживавшиеся веками, вырвались наружу в страстных речах; в глупых и вдохновенных, эмоциональных и мстительных разглагольствованиях.
Лозунги витали в воздухе и, как казалось, у них была собственная, быстро размножающаяся жизнь. Долой войну! Война до победного конца! Земля и свобода! Фабрики рабочим! Вперед, к Учредительному собранию! Вся власть Советам! Новые слова и новые имена взрывались и искрились в наших головах, словно фейерверки. Большевики, меньшевики, кадеты, эсеры, анархисты... Керенский, Милюков, Ленин, Троцкий... Красногвардейцы, белые, партизаны...
На главных площадях возводились трибуны. Ораторы сменяли друг друга в громкой реторике. Мужчины и женщины, которые никогда раньше не говорили громче робкого шепота, теперь испытывали потребность кричать, проповедовать, бранить и краснобайствовать. Образованные мужчины с ухоженными бородами уступили место солдатам и рабочим. «Правильно! Правильно!» — гремела толпа, или «Долой! Вон! — Долой его! Вон его!»
Однажды, в день демонстраций под «лесом» самодельных знамен, мой отец произнес речь с трибуны. Казалось, что все знали его имя. «Друзья и братья! Рабочие, крестьяне, интеллигенция и солдаты!» — начал он.
Я впервые слышал, как он выступает перед публикой, и едва сдерживал свое волнение. У него был звучный голос, а сам он, как казалось, преобразился, так что мне пришлось употребить усилие, чтобы убедиться, что это действительно мой отец. Слова и идеи, которые были глубоко нашими собственными, почти семейной тайной, чудесным образом стали достоянием общественности, так что каждый стал частью нашей семьи. Он рассказывал о тюрьме и ссылке, о героической жизни товарища Парамонова, о прекрасном будущем. Он призывал к порядку и сдержанности и предостерегал от тех, кто хочет утопить революцию в крови. Он говорил с удивительной простотой и искренностью, как если бы три его сына там приумножились до сотен.
Когда он сошел с трибуны, а оркестр заиграл Марсельезу, я бросился к нему, пробился локтями сквозь толпу его восхищенных друзей и закричал: «Ура, папа!» Отец громко рассмеялся.
«Видишь, Витенька, — сказал он, — теперь люди будут свободны. За это стоило сражаться!»
Я знал тогда, или, пожалуй, понял только позднее, что он оправдывается, объясняя годы нужды и затруднений, которые он навлек на свою семью.
Однако «медовый месяц» революции вскоре сменился раздорами, обвинениями, страданиями. Энтузиазм уступил место гневу и горечи. К словам и спорам все чаще примешивались камни, кулаки, револьверные выстрелы. В то же время еды становилось всё меньше; дрова, уголь и керосин, как казалось, исчезали; одни заводы работали с перебоями, другие — закрылись вовсе. «Ну вот вам ваша революция! Сами напросились!» — бормотали теперь люди, особенно те, кто был хорошо одет.
С каждым днём мой отец становился всё более подавленным, молчаливым. Он стал раздражительнее, чем я когда-либо видел его за все те годы опасностей и самопожертвования. Когда я выпрашивал у него объяснения многочисленных партий и их программ, он, как казалось, приходил в замешательство.
«Это слишком сложно», — бывало, говорил он. «Ты ещё слишком молод, чтобы понять. Это борьба за власть. Независимо от того, за что выступает та или иная партия, будет плохо, если победит одна партия. Это будет означать лишь появление новых хозяев вместо старых— правление на основе силы, а не свободной воли народа. Вовсе не ради этого революционеры отдавали свои жизни».
В другой раз, после того как мы послушали меньшевиков, большевиков, кадетов и других в Горном институте, где теперь располагался штаб Екатеринославского Совета, он печально покачал головой и сказал:
«Я боролся за свержение царизма. За свободу, за достаток, а не за насилие и месть. У нас должны быть свободные выборы и много партий. Если одна партия доминирует, это конец».
«Но кто же ты, папа? Меньшевик, большевик, эсер?» «Никто из них, Витя. Всегда помни, что ни один лозунг, каким бы привлекательным он ни был, не является показателем реальной политики любой партии, когда она приходит к власти».
Отец отправился на румынский фронт в составе группы рабочих-агитаторов. Он все еще находился там в ноябре, когда большевики в Петрограде во главе с Лениным и Троцким захватили власть и руководство революцией. Он вернулся с новостью о том, что войне конец, что солдаты просто бросают свои винтовки и уходят домой. Но мы это уже и сами знали. Котя, я и наши друзья из гимназии проводили многие часы на вокзале. Каждый поезд с юга и запада был битком набит солдатами. Они теснились на крышах вагонов, висели на окнах, цеплялись за ходовые части под вагонами и переполняли локомотивы. Они пели песни, ругались, ссорились, выкрикивали лозунги. Мы, молодые, не могли толком разобраться в этом хаосе, а наши старшие, как казалось, были в такой же растерянности, как и мы.
Единственными реалиями, теснившими нас как сжимающиеся стены в каком-нибудь романе ужасов, были голод и холод. Деньги теряли свою ценность, и полки в магазинах становились всё более и более пустыми и пыльными. Множество простых вещей, которые раньше считались само собой разумеющимися — уборщики улиц, телефонная связь, водоснабжение, транспорт — вдруг стали затруднительными, дорогими, а порой и недоступными. Распространялся тиф, и ежедневные похороны представляли собой почти непрерывное шествие.
В течение всей моей сознательной жизни бабушка всегда откладывала корочки и остатки хлеба. Их она время от времени поджаривала и отдавала в свой любимый монастырь и детские дома. Теперь мы были благодарны ей за эту бережливую привычку. Теперь мы хранили как сокровище каждую корочку для себя. Веселый, теплый искусственный свет казался делом прошлого; «коптилка» — фитиль, окунутый в плошку с маслом, — давала единственный свет в долгие зимние ночи.
При мерцающем тусклом свете «лампы-коптилки» я обычно читал бабушке вслух. Она любила Некрасова, Толстого и Тургенева. Время от времени она повторяла за мной какую-нибудь удачную фразу, пропуская последующие предложения.
Однажды ночью, когда я читал рассказ Тургенева, я почувствовал, как её рука сжимает мою руку. Я продолжал читать. Когда её захват ослабел, я предположил, что она уснула, и уже собирался на цыпочках выйти из комнаты, чтобы не разбудить её. Но на этот раз, когда я поднял глаза, я увидел, что её глаза открыты, и что она странно неподвижная. Улыбка застыла на её губах.
«Бабушка! Бабушка!» — вскрикнул я, и к нам прибежали другие.
Смерть моей бабушки по материнской линии тоже осталась в моей памяти как часть той самой картины революции. Она была энергичной женщиной, пока не оказалась зажатой между Сциллой и Харибдой — голодом и холодом. Спиридонов и я часами ходили по городу в поисках цветов, пока не нашли несколько свежих цветов для её гроба. Доставить ее на место упокоения без цветов нам казалось неприличным.
На севере, в той части, которая считалась собственно Россией, советский режим укрепился за несколько месяцев. В остальной части страны, и особенно на нашей Украине, гражданская война — жестокая, кровавая, бессмысленная в своём хаосе и зачастую непристойная — длилась несколько лет. Контроль над Екатеринославом переходил от одной группы к другой и обратно почти каждый месяц, а порой и несколько раз за одну неделю. Мы перестали пытаться запомнить, кто из них представляет власть. Красные, белые, зеленые, петлюровцы, силы гетмана Скоропадского, батьки Махно, Григорьева. Несколько месяцев город находился под немецкой оккупацией. Затем немцы ушли, и волны соперничающих армий, по большей части в лохмотьях, и все с пренебрежением как к своим собственным жизням, так и к жизням других, то и дело накатывались на изнуренное тело нашего города и откатывались от него.
В моей памяти остаются образы, словно вырванные из книги страницы:
Вот два всадника в белогвардейском обмундировании на конях мчатся по Пушкинскому проспекту возле нашего дома, а их преследуют два китайских всадника, причем один размахивает саблей, другой — винтовкой. Всадник с винтовкой резко останавливается, целится и стреляет. Один из белогвардейцев падает с коня, и его конь останавливается. Другой всадник задерживается на мгновение, чтобы посмотреть, и эта задержка позволяет второму китайцу догнать его. Он с неземным воплем наносит яростный удар саблей, и бесформенная масса окровавленной плоти падает на брусчатку. Два трупа остаются гротескно неподвижными во внезапной тишине.
На прогулке, во время которой мы горячо спорим о книге, которую читаем вместе, мы с Котей доходим до станции Горяиново на другом конце города. Прошлой ночью было много стрельбы, хотя никто не знал, кто в кого стреляет. Теперь станция усыпана трупами. На путях стоит поезд с немецкими солдатами. Многие немцы, тепло одетые и смеющиеся, пробираются между телами. Возле одной кучи трупов несколько солдат едят бутерброды и пьют кофе, причем каждый из них для удобства держит ногу на трупе.
Однажды поздней ночью я слышу шум на улице у нашего дома. Из любопытства я выбегаю на улицу. Снег сверкает в лунном свете, и где-то лает собака. Вдруг мимо меня проносится огромный мужчина, матерно ругаясь, словно пьяный, а через несколько секунд мимо проносятся много других мужчин, размахивая ножами, палками, винтовками. Я ещё некоторое время стою на месте, прислушиваясь к выстрелам вдали и к крикам, разрывающим ночную тишину. На следующее утро все говорят о погоне и пешем преследовании по городу главаря бандитов по прозвищу Белошапка, который был загнан в тупик в каком-то переулке и застрелен красногвардейцами.
Едва ли проходил хоть один день без жутких рассказов о погромах в еврейских кварталах, бандитских набегах на банки и ограблениях поездов. Каждое новое правительство называло своих предшественников «бандитами» и вскоре само клеймилось как «бандитское». В течение недели, а может, и дольше, все были взбудоражены известием о правительстве Махно или анархистов, которое теперь обосновалось в Екатеринославе; но затем вернулись красные, а Махно исчез, словно его никогда и не было.
Непросто воссоздать тот период таким, каким он отложился в памяти мальчика. Память о нем была отредактирована позднейшими знаниями и осмыслением. Но удивительный факт в ретроспективе заключается в том, что процессы обычной жизни каким-то образом продолжались на фоне турбулентности гражданской войны, беспорядков и опасностей. Мы работали, учились, ели, спали, читали и смеялись. Мы заводили новых друзей и даже строили планы на будущее. Эта турбулентность стала привычной и естественной, почти образом жизни; это была новая стихия, в рамках которой протекали рутинные процессы повседневной жизни.
Жизнь, воля к выживанию и привычка выживать были сильнее, чем все насилия.
2
Телеграмма из Александровска была подписана тетей Шурой. Не у нас ли случайно дядя Петр? Отец сразу же отправил телеграмму с ответом, что его у нас нет. Спустя несколько дней мы получили сообщение: Петра нашли: мертвого, убитого. Если бы мы смогли приехать на похороны, то это могло бы помочь старикам пережить эту трагедию.
Отец отправился в путь незамедлительно, хотя у него было мало надежды добраться до Александровска до похорон. Посоветовавшись с моей мамой, он решил взять с собой Котю и меня — ведь присутствие их крепких маленьких внуков могло бы пойти на пользу понесшим тяжелую утрату старикам.
Петр не принимал участия в революционных страстях. Все это наводило на него скуку. Ему это казалось досадным прерыванием жизни, которая, несмотря на всю свою краткость, могла бы быть достаточно приятной, если бы только люди перестали корежить ее, реформируя ее. Вернувшись с фронта, он снял форму и стал директором небольшого александровского банка. Садясь в поезд, мы гадали, как же он встретил свою смерть.
Поезд был переполнен людьми до удушья. Миллионы людей путешествовали, или это только казалось так, в это время — бежали из одного пожара в другой, ища спасения посреди национального пожарища, опережая возмездие на несколько шагов или слепо устремляясь навстречу ему. Пассажиры и узелки забивали каждый сантиметр пространства. Люди сидели на верхних спальных полках, а их грязные сапоги и обмотанные тряпками ноги свешивались среди лиц пассажиров внизу. Воздух был тяжелым и зловонным.
На станции Славгород я пошел в туалет, чтобы набрать немного воды. Когда я вернулся, у входа в наш вагон стоял мужчина с маузером в руке. Испугавшись, я закричал: «Папа!» «К черту твоего папу! Иди туда и заткнись, а то я тебе мозги вышибу!» — прорычал мужчина.
Поезд тронулся, когда я пробирался к отцу. Все пассажиры держали руки поднятыми над головой. Дети хныкали от страха. На обоих концах вагона стояли вооружённые люди, а ещё несколько других систематически, одно купе за другим, собирали деньги и ценности. И вот они подошли к нашему купе.
«Что у тебя есть? Давай сюда!» — рявкнул один из бандитов моему отцу.
«Что у меня есть?» — спокойно ответил он, улыбаясь, — «часы, несколько рублей и мои два мальчика».
Когда ограбление завершилось, поезд снова замедлил ход, и грабители соскочили. Из некоторых вагонов раздались выстрелы. Я видел, как один из грабителей остановился на рельсах, словно удивленный, а затем медленно повалился. Другого застрелил пассажир до того, как он успел соскочить. Его тело все еще лежало в поезде, когда мы прибыли в пункт назначения. Очевидно, это ограбление устроили люди, которые были дилетантами в этом деле.
Я едва узнал Александровск. За эти два года его очарование иссякло; его прежняя чистота, как казалась, была испорчена, замарана озорной историей. Вокзал был пуст. Уличные фонари были разбиты. Даже снег казался грязным. Когда отец спросил у кого-то: «У кого власть», незнакомец с отвращением пожал плечами и пробормотал: «Черт его знает!»
Дом, в котором я провел счастливейшие годы своего детства, как казалось, за одну ночь сжался и трогательно состарился. Мы приехали слишком поздно на похороны; послание Шуры не дошло до нас вовремя. Она что-то шила в углу, а глаза у нее были красными, и на щеках были следы слез. Бабушка Наталья Максимовна обняла нас и попыталась улыбнуться, как в старые времена, но блеск в её глазах исчез навсегда. Она сдерживалась лишь несколько мгновений, а потом разразилась однобразными причитаниями, устремив взгляд на лампадку перед иконой и непрерывно крестясь.
«Твоего доброго дяди Пети больше нет, Витя! Мой сынок Петя ушел, ушел! Его убили, Боже мой, и нашего Пети больше нет!»
Федор Пантелеевич сидел за столом и совсем не замечал нас. Я едва мог поверить, что это был мой сильный, степенный дед. Как будто что-то растаяло внутри него, оставив его дряблым и невероятно старым. Через некоторое время он посмотрел на нас, кивнул в знак приветствия и медленно поднялся.
«Ну что ж, Андрей, — горько сказал он, — то, чего ты ждал, наступило. Вот она, твоя заветная революция! Люди убивают друг друга, стреляют, грабят, мучают наш народ голодом и холодом! Это убийство, преступление, а не революция».
Его голос поднялся от горя и гнева. «Сукины дети, почему они убили Петра? Почему?» — крикнул он, схватив моего отца за плечи и тряся его. «Немцы не убивали нас так, как это делают наши собственные русские братья. Спасибо, спасибо, Андрей, за твою любимую революцию».
Отец молчал, склонив голову. Он понимал тщетность слов и объяснений. Впервые его семья увидела, как плачет Федор Пантелеевич. Слезы усеивали его белую бороду. Медленно он подошел к углу с иконой — его военная выправка исчезла — и опустился на колени.
«О Боже, помоги своим заблудшим овцам. Не дай брату убить брата, а сыну — отца. Пресвятая Богородица, приведи Свой народ в чувство и не дай ему погибнуть».
Он поднялся, успокоился и вытер слёзы со своих щек.
«Ну что ж, Андрей, да простит тебя Бог, как прощает тебя твой отец», — и, обращаясь к своей жене: «Наташа, накорми детей и уложи их спать».
Затем Шура, всхлипывая, рассказала нам о гибели своего брата. Однажды вечером он не вернулся из банка. Предположив, что он, возможно, по какой-то причине решил навестить нас в Екатеринославе, Шура отправила ту телеграмму. Через четыре дня после его исчезновения крестьянин нашёл тело Петра возле железнодорожных путей далеко за городом. В его рот был засунут носовой платок; руки были связаны за спиной; в голове было несколько пулевых отверстий. Ключи от банка, которые он обычно носил с собой, исчезли.
«Его сердце не билось, но часы всё ещё тикали… те самые пятидневные часы, которыми Петя так гордился», — Шура вновь разразилась причитаниями.
По-видимому, потенциальные грабители банка, завладев ключами, решили убить Петра, чтобы устранить свидетеля; возможно, они были людьми, которых он узнал. Затем, может быть, они утратили решимость и отказались от замысла ограбления.
Мы вернулись домой с тяжелыми сердцами. Дедушка так и не оправился от удара, нанесенного ему убийством младшего сына. Спустя несколько месяцев, он умер, а вскоре за ним последовала и его жена.
3
Ильинское имение, расположенное недалеко от Корбино на берегу Днепра, было одним из самых богатых и привлекательных в этом крае. Там были тысячи акров плодородной земли для выращивания пшеницы и пастбищ, леса, фруктовые сады, просторные конюшни и молочные фермы. Широкие гравийные дороги были элегантно проложены между тенистыми деревьями к большому особняку, где когда-то величаво жили помещики. В этом месте река теряет часть своей величественной неторопливости и бурно катится вниз по крутым и скалистым обрывам; природа же превзошла саму себя, наделив этот уголок страны разнообразием и почти театральной красотой.
После революции большая часть земли была распределена между крестьянами, которые ее обрабатывали. Но центральная часть поместья — около пятисот акров пахотных земель, фруктовые сады, большой рыбный пруд, Ильинская усадьба и другие постройки — в начале 1919 года была преобразована в сельскохозяйственный кооператив или «коммуну» для городских рабочих. Поселенцы, около ста семей из Екатеринослава, назвали её Набат.
Семья Кравченко была одной из таких семей, и в течение почти четырёх лет, пока я не перевалил за семнадцатилетний возраст, коммуна была нашим новым домом. Мой отец, по сути, был одним из инициаторов этого проекта и привлек к нему многих мастеровых со своего завода. Губернский совет одобрил эту идею, выделил землю и предоставил некоторые ресурсы и скот в добавок к тому, что ещё оставалось в старом поместье.
В городе производство практически полностью остановилось из-за нехватки сырья, а дефицит продовольствия достиг уровня, близкого к голоду. Уход в сельское хозяйство давал надежду на выживание. Стремление удовлетворить духовный голод тоже входило в это начинание. В рамках одного кооперативного хозяйства некоторые из этих людей жаждали воплотить в жизнь хотя бы немногие из тех мечтаний, которые наполняли их годы революционного энтузиазма. Набат, как они надеялись, даст сигнал тревоги и напоминание об идеалах братства, которые, казалось, были забыты в суматохе братоубийственной борьбы в то время, когда коммунисты посредством своей ЧК проводили массовые аресты и расстреливали людей по малейшему поводу (выделение моё — ВА).
Моего отца неоднократно приглашали вступить в Коммунистическую партию. Он отказывался. Он коротко отвечал, что у него не было влечения к диктатуре и террору, даже под красным флагом. Он видел, как рабочие и интеллигенты, которые держались в стороне от борьбы при царе, вступали в партию теперь, когда казалось, что она держит курс на бессменную власть; некоторые из них придумывали себе романтические революционные биографии. Это только укрепляло его решимость оставаться «свободным художником» в борьбе за лучший мир.
Городские рабочие привносили в свою крестьянскую работу энтузиазм, в котором чувствовалась доля отчаяния. Они хотели добиться успеха чтобы их семьи, конечно же, были сыты, но также и для того, чтобы оправдать свои прошлые жертвы во имя своего революционного дела. Местные крестьяне в пределах Ильинского поместья и в его окрестностях насмехались над городскими хлыщами, превратившимися в крестьян. «Теперь мы посмотрим, как „коммунисты“ будут крестьянствовать на нашей земле», — поговоривали они с широкой ухмылкой.
Их подшучивания были добродушными, скрывавшими простое дружелюбие. Многие из них старались изо всех сил дать совет и помочь нам на каждом шагу. Местные крестьяне не только не обиделись на этот эксперимент, но и взяли его под свое неофициальное покровительство в духе добрососедства. Часто они присоединялись к нам, когда работа была самой тяжелой, и помогали добиться успеха в этот первый год. Хотя знаменитое Эрастовское сельскохозяйственное училище находилось не близко от коммуны, некоторые из его опытных агрономов тоже приходили к нам на помощь.
Для молодежи жизнь в коммуне была полна энтузиазма. Я находил удовольствие в работе, в деревенской жизни, в ощущении того, что мы делаем что-то вместе с товарищами. Наши родители беспокоились о пренебрежении образованием, и пытались восполнить это с помощью импровизированных занятий, но никто из нас не разделял их опасений по этому поводу. Плавание, рыбалка, катание на лодках, игры, изучение окрестностей заполняли интервалы существования, состоявшего в основном из тяжёлого труда. Любовь к лошадям, с которой я, кажется, родился, теперь находила кипучее выражение. Конюх Грачев обрел во мне усердного помощника. Меня привлекала и жизнь крестьян. Я подружился с ними и проводил многие вечера в их домах, в компании мальчиков и девочек моего возраста.
Гражданская война, конечно же, никогда не была далеко. Снова и снова она нарушала нашу жизнь и несколько раз угрожала уничтожить нашу коммуну. Константин и я гордились тем, что уже были достаточно взрослыми, чтобы вступить в отряды вооружённой самообороны, сформированные отцом и другими руководителями, и даже мой младший брат Евгений учился стрелять. То красные, то белые, или какая-нибудь неопознанная разбойничья шайка, вторгались на наши земли, требуя еды, одеял или даже лошадей. Демонстрация силы, а также готовность поделиться тем, чем мы могли пожертвовать, спасали коммуну от крупных мародерств.
Один случай навсегда запечатлелся в моей памяти. В то утро я пас лошадей на возвышенности, откуда мне открывался такой же ясный вид, как будто все происходило на киноэкране. Около трехсот всадников, в основном казаков и других белых, внезапно выскочили галопом с главной дороги через наши пшеничные поля в сторону реки. Сзади них в горячей погоне скакало гораздо большее число красных. Безнадёжно загнанные в угол, белые бросились прямо с обрыва в реку и попытались переплыть на другой берег. Но преследователи, установив пулемёты на краю обрыва, скосили их почти до последнего человека.
Менее чем через месяц этот случай повторился почти во всех деталях, за исключением того, что на этот раз красных загнали на обрыв и расстреляли одного за другим, когда они попытались добраться до противоположного берега. Мы настолько привыкли находить тела, вынесенные волнами на берег коммуны или рядом с ней, что уже не упоминали о таких случаях.
1Решение Кравченко бежать из Советского Союза привело к тому, что оставшиеся в стране члены его семьи подверглись преследованиям, заключению в тюрьму и даже гибели: более 30 родственников Кравченко были убиты в Советском Союзе в качестве репрессий за его побег. Вероятно поэтому в интернете нет ни детских, ни юношеских, ни более позних фотографий Виктора Кравченко из периода его жизни в СССР (примечание переводчика).




Comments
Post a Comment